Как правильно справляться с пропалестинским идиотизмом на невыносимом антиизраильском ужине
Nachum Kaplan
Когда хозяйка описала этот вечер как "безопасное место для неудобных разговоров", я сразу понял, что что-то пойдет не так".
От этих слов не стоило ожидать ничего хорошего.
Под "безопасным местом для неудобных разговоров" обычно подразумевается пространство, в котором все могут свободно высказывать одно и то же мнение, облекая его в иную "терапевтическую" форму. Несогласие здесь приветствуется примерно так же, как вегетарианцы на барбекю: тепло и вежливо, но без малейшего намерения пойти навстречу.
Ужин проходил в идеальной квартире с видом на город. Мебель в скандинавском стиле, мягкое освещение и книги, расставленные не по алфавиту, а по моральным принципам. Эдвард Саид стоял рядом с Францем Фаноном, а Джудит Батлер прислонилась к толстому тому о деколонизации архитектуры. Было там и несколько книг об Израиле, но ни одна из них не была написана израильтянами, историками, военными аналитиками, носителями арабского или иврита, а также теми, кто в последнее время углублялся в хронологию событий в этом регионе.
Хозяева квартиры Оливер и Беатрис пригласили 12 человек на мероприятие, которое они окрестили как "вечер вкусной еды, дружбы и важных разговоров".
Я был в числе гостей. Впоследствии я понял, что для полноценного общения необходима была одна заблудшая душа, нуждающаяся в "просвещении".
Беатрис встречала меня у входа с выражением лица человека, приветствующего перевоспитавшегося экстремиста.
"Мы так рады, что вы пришли," – сказала она, коснувшись моей руки. - "Мы переживали, что вы будете чувствовать себя некомфортно."
"Я побывал на семейных свадьбах," – ответил я. – "Мне уже ничего не страшно."
Гости уже собрались вокруг огромного стола. С бокалами шампанского в руках, они тихими торжественными голосами обсуждали страдания людей в тех местах, где им никогда не доведется побывать.
Джулиан, юрист-международник, специализировался на коммерческой аренде, но недавно решил, что он знает всё о законах, касающихся вооружённых конфликтов. Надя работала в сфере продвижения брендов и называла себя "рассказчицей". Маркус был продюсером документальных фильмов, которые никогда не были сняты. Элеонор преподавала постколониальную литературу и довела до совершенства академическое искусство превращения прилагательных в обвинения. Саймон работал в сфере финансов и считал себя политически смелым, потому что однажды в Давосе раскритиковал капитализм. Хирург Тео ничего не знал об Израиле, но знал об этом с хирургической уверенностью.
Я был представлен гостям.
"Это наш друг. Он за Израиль," – объявила Беатрис.
Я мягко исправил ее, сказав, что я не за Израиль, а израильтянин. Гости зашумели.
Это было весьма необычное представление. Никого еще не представляли с упоминанием страны, которую предполагалось защищать. Как бы выглядело, например, такое приветствие: "Это наш друг. Он за Францию". Или "Это наш неоднозначный сторонник Новой Зеландии".
Очевидно, Израиль больше не был страной. Он стал чем-то вроде личностного расстройства, уже даже не пограничного.
"Какой вы смелый, что пришли сюда," – сказала Элеонор.
"Это еще почему?"
"Знаете," - ответила она, окидывая взглядом комнату, - "я думаю, вы будете в меньшинстве."
"Меньшинства - это святое," - парировал я. - "Не сомневаюсь, что меня защитят."
Тарелки, на которых было подано первое блюдо, похоже, были ручной работы, потому что обошлись недешево и всем своим видом имитировали несовершенство. Это была некая конструкция из спрессованной свеклы со слабыми оправдательными нотками.
Оливер поднял бокал.
"За честный разговор!"
Все подхватили его слова.
Мне следовало уйти прямо тогда.
Первые десять минут разговор был довольно сдержанным. Мы обсуждали школы, цены на недвижимость, искусственный интеллект и то, не утратил ли город свою душу. Затем Надя аккуратно положила вилку рядом с тарелкой и вздохнула.
"Я не понимаю людей, которые защищают Израиль."
Началось…
Джин был выпущен из бутылки.
В комнате воцарилась тишина. Все повернули головы в мою сторону с добродушным нетерпением – похоже, они ожидали, что лабораторное животное продемонстрирует привычный трюк.
"Что именно вы не понимаете?" - спросил я.
"Всё," - ответила она.
По крайней мере, это было честно.
"Оккупация. Апартеид. Геноцид. Колониализм."
Четыре обвинения, произнесённые с ритмичной уверенностью. Как винная карта.
"Это разные утверждения," - сказал я.
"Неужели?"
"Да. Слова сохраняют свое значение, даже когда речь идет об Израиле."
Джулиан улыбнулся. "Думаю, Надя имеет в виду, что вся эта система не заслуживает оправдания."
"Какая система?"
"Система угнетения."
"Не могли бы вы выразиться поконкретнее?"
Джулиан откинулся на спинку стула. Он ожидал морального подчинения, а не дополнительных вопросов.
"Оккупация Палестины."
"Какой территории?"
Пауза.
"Палестины."
"Да, я это уже слышал. Какой территории?"
"Палестинской территории."
"Газы?"
"Очевидно, да."
"Но Израиль вывел из Газы свои войска и ликвидировал поселения еще в 2005 году".
"Это не конец оккупации."
"А что для вас означает конец оккупации?"
"Свобода."
Это был прекрасный ответ, потому что он ничего не значил и поэтому с ним невозможно было спорить.
"Израиль вывел свои войска, демонтировал поселения, изгнал собственных граждан из их домов и оставил Газу под контролем палестинцев. Вскоре после этого к власти пришел ХАМАС, уничтожил своих палестинских соперников и превратил эту территорию в вооружённую базу. Какая часть этой цепочки событий является колониальной оккупацией со стороны Израиля?"
Элеонора опустила бокал с вином.
"У вас очень избирательная точка зрения."
"Я опираюсь на даты."
"Даты тоже могут быть идеологическими."
Для меня это было новостью. Я не осознавал, что календарь тоже подвержен идеологической колонизации.
Свеклу убрали со стола.
Беатрис вмешалась с той же легкостью, с которой кто-то предотвращает спор о наследстве.
"Я думаю, что существуют разные истины."
"Есть разные точки зрения," - сказал я. – "Но даты не могут быть разными."
Маркус сочувственно кивнул. На его лице было написано, что я сделал непростительную ошибку.
"Это звучит слишком по-западному."
"Что именно? Вера в определенный ход событий?"
"Нет. Излишнее увлечение линейностью."
"Маркус, история зачастую носит линейный характер. Вначале происходит одно событие, а затем другое. Этот принцип соблюдается даже в документальном кино."
Он натянуто улыбнулся.
Принесли второе блюдо. Рыба на чем-то зеленом и экологически устойчивом.
Тео, до этого не проронивший ни слова, прочистил горло.
"Пожалуй, главная проблема заключается в том, что Израиль был создан европейцами на арабской земле."
Я посмотрел на него.
"Какую часть вашего утверждения вам хотелось бы обсудить в первую очередь?"
"Это исторический факт."
«Нет, это бессмысленный лозунг."
Он заморгал.
"Евреи, которые основали Израиль, были беженцами и коренными жителями, возвращавшимися на землю своих предков. Многие из них жили там и раньше, а многие прибыли из Европы, потому что Европа веками преследовала их, а затем пыталась истребить. После создания Израиля сотни тысяч евреев были изгнаны или бежали из арабских и мусульманских стран. Сегодня значительная часть израильских евреев происходит из общин Ближнего Востока и Северной Африки."
Тео нахмурил брови.
"Но сионизм – это европейское колониальное движение."
"У любого колониального движения должна быть родина."
"Британия."
"Британия боролась с сионистами, ограничивала еврейскую иммиграцию в годы Холокоста и в конце концов покинула Палестину на фоне еврейских бунтов. Израиль не был создан как британская колония."
"Но он был создан благодаря Британии."
"Так же, как и Иордания. Но Иордания вас, похоже, не особо волнует."
"Это другое."
Естественно. Все кажется другим, если это касается евреев.
В разговор вступил Саймон.
"Но вы же не можете не согласиться с тем, что в 1948 году у палестинцев украли землю."
"Во время войны некоторые палестинцы лишились своих домов. В точности, как и евреи – из арабских стран было изгнано 850 тысяч человек."
"А кто развязал войну?"
"Израиль."
"Нет. Израиль принял план раздела ООН и провозгласил независимость. После этого на него напали арабские страны. Палестинские и арабские лидеры отвергли план раздела и выбрали войну."
"Это всего лишь точка зрения. Она не меняет того, кто начал войну."
"Вы придираетесь к словам."
"Я объясняю разницу между нападением и противостоянием ему. Цивилизациям иногда приходилось прибегать к этому разграничению."
Надя покачала головой.
"Вот почему такие разговоры невозможны. Вы всё время обращаетесь к фактам."
Я уставился на неё. Это было одно из самых удивительных обвинений, когда-либо мною услышанных.
"Вы меня извините," – сказал я. – "Мне не совсем понятна цель этого разговора. Я думал, мы говорим об истории, а не выбираем утверждения, с которыми все согласны."
Беатрис преувеличенно громко рассмеялась.
"Еще вина?"
"Да," – сказал я. – "Тащите бутылку."
К этому моменту ритм вечера стал понятен. Кто-то выдвигал общие обвинения. Я спрашивал, что он имеет в виду. Кто-то обижался. В ответ я приводил факты. Кто-то обвинял этот факт в отсутствии контекста. Затем кто-то заменял свое первоначальное утверждение другим, столь же общим.
Это было похоже на борьбу с туманами, только у этих туманов были степени магистров и докторов наук по пустозвонству.
Элеонора наклонилась вперед.
"Но вы хотя бы признаете неравенство сил?"
"Признаю."
Она выглядела озадаченной.
"Израиль гораздо сильнее ХАМАСа."
"Именно."
"Это не говорит нам, какая из сторон имеет моральное право."
"Это говорит нам, у кого есть власть."
"Да. Но не говорит, используется ли эта власть в оборонительных или агрессивных целях."
"Но ведь речь о власти."
«Нет, речь о поведении. Крупный мужчина, на которого напал маленький мужчина с ножом, с моральной точки зрения не обязан проиграть."
"Ваша метафора просто безумна."
"ХАМАС вторгся в израильские кибуцы, поубивал мирных жителей, захватил заложников и запускал ракеты в сторону Израиля. Вы затронули вопрос о неравенстве сил. Я объясняю, почему соотношение сил не определяет моральный статус."
"Вы оправдываете непропорциональное применение силы."
"А как должно выглядеть пропорциональное применение силы?"
Она открыла рот, но потом передумала. Джулиан поспешил на помощь.
"Международное право требует пропорциональности."
"Верно. Но пропорциональность не означает, что число жертв должно быть одинаковым. Речь идет о том, является ли предполагаемый ущерб гражданскому населению чрезмерным по сравнению с ожидаемым военным преимуществом от конкретной операции."
Он напрягся.
"Я специалист по международному праву, я это знаю."
Он не был специалистом по международному праву. Он занимался переговорами по аренде офисных помещений.
"Так почему же вы позволили Элеонор неправильно использовать этот термин?"
Он улыбнулся с натянутым терпением мужчины, с которым спорят в присутствии привлекательных женщин.
"Но по этому поводу есть правовой консенсус."
"Какой правовой консенсус?"
"Международное сообщество."
"А это кто?"
"ООН, правозащитные организации, ученые-правоведы."
"Правительства с противоположными интересами, активисты с моделями финансирования, диктатуры с голосами избирателей, ученые, не согласные друг с другом, и институты, обнаружившие в себе неиссякаемый административный интерес к одному крошечному еврейскому государству."
"Но вы же не можете игнорировать Организацию Объединенных Наций."
"Я могу игнорировать Ливию, говорящую о правах человека, Иран, читающий лекции о положении женщин, и авторитарные режимы, выносящие моральные суждения на основе численного большинства. Избирательные блоки не становятся этическими авторитетами от того, что они постоянно повторяют одно и то же."
"Какой же вы циник!"
"Вовсе нет. Циники делают вид, будто состав того или иного учреждения никак не влияет на их решения."
Рыба остыла. А с ней и Беатрис.
Оливер попытался сменить тему.
"Кто-нибудь был на новой выставке Ротко?"
"Я считаю Ротко колониалистом," — сказал Маркус.
Я не мог понять, шутил он или нет.
Пауза продержалась меньше трёх минут.
Тео вернулся к теме Газы.
"Допустим, всё, что вы говорите, правда, с чем я не могу согласиться. Но как вы можете оправдать количество убитых мирных жителей?"
"Я не радуюсь смертям среди гражданского населения."
"Мой вопрос был не об этом."
"Нет, вопрос был сформулирован таким образом, будто нельзя оправдать гибель мирных жителей. Это не так. Гибель мирных жителей - трагедия. Она может быть результатом незаконных действий, законных действий, тактики противника, военной ошибки или всего этого вместе."
"Вы уклоняетесь от ответа."
"Совсем наоборот. Я отказываюсь рассматривать каждую смерть как доказательство вывода, к которому вы пришли ещё до ужина."
Голос Нади смягчился.
«Мне кажется, вы потеряли связь с гуманизмом."
И это прозвучало из уст женщины, которая весь вечер сводила израильтян к геополитической абстракции, а палестинцев — к декоративным жертвам.
"С моим гуманизмом все в порядке," - ответил я. – "Просто он не предназначен исключительно для тех, кого ваш круг общения счел модными."
Она отшатнулась.
"Это так несправедливо!"
"Да. Представьте, что о вас несправедливо подумал человек, который о вас ничего не знает. Это очень неприятно."
Беатрис накрыла надину руку своей.
Участники ужина испытывали разные эмоции, хотя интеллектуально все еще оставались единым целым. С одной стороны был я, а с другой — коллективный организм, состоящий из льняных скатертей, возмущения и серебряных приборов, доставшихся в наследство от бабушки.
Подали десерт. Это было деконструированное тирамису, что казалось весьма уместным. Вечер тоже был деконструирован, хотя, в отличие от тирамису, он не стал лучше.
Саймон взял ложку и сказал: "Я просто думаю, что выход — это перемирие."
"Какое перемирие?"
"Постоянное."
"Без разоружения ХАМАСа?"
"Должно же оно с чего-то начинаться."
"Оно начиналось уже много раз. ХАМАС каждый раз нарушал его, перевооружался и использовал паузы для подготовки к следующей атаке."
"То есть, вы считаете бесконечную войну единственным выходом?"
"Нет. Я считаю, что война заканчивается тогда, когда агрессор больше не в состоянии ее вести или полагает, что платит за нее непомерную цену."
"Но это же варварство."
"Так заканчиваются войны."
"Войны заканчиваются путем диалога."
"Некоторые. А некоторые заканчиваются в Берлине, Хиросиме и Аппоматтоксе, или крахом военных возможностей одной из сторон. История – это не лаборатория по разрешению конфликтов."
Элеонор медленно покачала головой.
"Ваш язык побед и поражений очень опасен."
"Как и проигрыш в войне тем, кто хочет тебя убить."
"Вы все сводите к безопасности."
"Потому что у мертвецов нет особых возможностей для морального роста."
Джулиан положил руки на стол.
"Вот в этом и вся проблема сионизма. Он считает, что безопасность евреев превыше прав палестинцев."
"Нет. Сионизм – это обретение евреями политической независимости на их исторической родине. История не дает нам забыть о роковых последствиях того, как ответственность за безопасность еврейского народа была делегирована третьим сторонам."
"Но это же этнонационализм!"
"Так же, как и то, что палестинцы требуют самоопределения. Тем не менее, одних вы считаете борцами за свободу, а других фашистами."
"Но палестинцы – угнетенный народ."
"Факт угнетения не делает любые политические требования оправданными, любую тактику позволительной, а любые исторические утверждения правдивыми."
"На всё у вас есть ответы."
Эта жалоба звучала уж совсем по-детски.
"Да," – сказал я. – "Я знаком с вопросом."
И тут вечер окончательно потерял характер дискуссии.
Надя обвинила Израиль в "пинквошинге". Маркус заявил, что хумус стал объектом культурной апроприации. Элеонор сказала, что иврит превратился в оружие. Тео задался вопросом, не стала ли травма еврейского народа "видом унаследованной агрессии". Саймон заявил, что Израилю следует просто довериться международному сообществу. Джулиан назвал ХАМАС "феноменом сопротивления". Беатрис сказала, что обе стороны должны прислушиваться к женщинам. Оливер открыл ещё одну бутылку.
Глупость более не подавалась отдельными порциями. Она превратилась в дегустационное меню.
Я попытался навести порядок. Возможно, в последний раз.
«ХАМАС - это не природное явление," - сказал я. - "Это организация, у которой есть лидеры, доктрина, финансирование, оружие, стратегические цели и свобода воли."
"Свобода воли в условиях оккупации несколько затруднительна," – отозвалась Элеонор.
"Как только палестинцы должны за что-то отвечать, все становится затруднительным."
"Это расизм!"
"Нет. Расизм – это отношение к взрослым как к недееспособным детям, поскольку необходимость за что-то отвечать эстетически некомфортна."
За столом воцарилось молчание.
Мы перешли к разговору без обиняков.
Я продолжил: "Вы утверждаете, что поддерживаете палестинцев, но при этом отказываетесь чего-либо ожидать от палестинских лидеров. Ни компромиссов. Ни сдержанности. Ни демократических стандартов. Ни защиты мирного населения. Ни отказа от своих амбиций. Ничего. Вы оставляете всю моральную ответственность за Израилем, а его врагам даете полное освобождение от нее - и называете это состраданием."
Лицо Элеоноры стало жестким.
"Вы намеренно искажаете нашу позицию."
"Нет. Я слушал вас на протяжении двух часов. Вы не имеете ни малейшего представления об этом конфликте. Вы не знаете ничего – ни о войнах, ни о границах, ни о мирных предложениях, ни об отступлении, ни об идеологии, ни о внутренних разногласиях, ни о юридической терминологии и хронологии. Но каждый из вас вещает с уверенностью прокурора на заседании трибунала."
"Вы нас оскорбляете," – промолвил Тео.
"Этого я и добивался."
Беатрис тихо ахнула. Я нарушил главное правило званых ужинов в высшем обществе: можно быть невежественным, злонамеренным, лицемерным или абсурдным, но ни в коем случае нельзя быть настолько невежливым, чтобы это замечать.
Оливер попытался вмешаться.
"Давайте держать себя в рамках приличий."
"Мы и так держали себя в рамках," - сказал я. – "В этом-то и проблема. Вежливость весь вечер позволяла откровенной чуши маскироваться под серьезность."
Джулиан насмешливо фыркнул.
"Значит, любой, кто с вами не согласен, - невежда?"
"Вовсе нет. Со мной не согласны многие знающие люди. Но за этим столом их нет."
Все вдруг активно занялись тирамису.
Я повернулся к Джулиану: "Вы ссылаетесь на международное право, но при этом неверно трактуете принцип пропорциональности."
Затем к Тео: "Вы называете Израиль европейской колонией, хотя, судя по всему, даже не подозреваете, что большинство израильских евреев не являются потомками колонизаторов из Европы."
Потом к Саймону: "Вы рекомендуете довериться международной системе, чьи гарантии уже неоднократно оказывались гроша ломаного не стоящими, когда евреи оказывались под угрозой."
И к Маркусу: "Вы считаете историю нелинейной только потому, что однажды посмотрели экспериментальный фильм."
Похоже, я сильно его обидел.
Затем к Наде: " Вы считаете, что накал эмоций может заменить знание."
И наконец к Элеонор: "А вы относитесь к любому факту, который усложняет ваше мировоззрение, как к акту насилия."
Беатрис поднялась из-за стола.
"Я думаю, все это зашло слишком далеко."
"Я тоже так думаю."
Я положил салфетку на стол.
"Но прежде чем я вас покину, мне хотелось бы разъяснить то, что здесь произошло.
Вы пригласили одного произраильского гостя в комнату, полную людей с одинаковыми политическими взглядами, и назвали это диалогом. Представляя меня, вы обозначили мою позицию, а затем отнеслись ко мне как к морально неблагонадежному лицу из-за того, что я её занимаю. Вы сыпали обвинениями, суть которых не могли определить, цитировали историю, которой не знали, ссылались на законы, которые не могли объяснить, и обижались всякий раз, когда у вас просили доказательств."
За столом воцарилось молчание.
"Вы не отважные нонконформисты. Вы местный филиал международного консенсуса, слепленного из газетных заголовков, моды на званые ужины и упоительного удовольствия осуждать евреев за то, что они неправильно выживают."
"Это возмутительно," – заявила Беатрис.
"Нет. Возмутительно - это то, что Тео рассуждает о том, как травма еврейского народа порождает агрессию, сидя под картиной, которую его семья, скорее всего, купила у какого-нибудь беженца."
Тео посмотрел на картину. Я понятия не имел, откуда она взялась, но к тому моменту точность фактов уже никого не волновала, так что я решил подыграть.
Саймон тоже встал: "У вас истерика."
"Истерика? Да я здесь самый спокойный человек. Просто я больше не сглаживаю острые углы для людей, которые считают несогласие с их мнением преступлением на почве ненависти."
"Вы – живое доказательство любых стереотипов о защитниках Израиля," – промолвила Надя.
"Вы имеете в виду евреев? Каких именно стереотипов? О том, что когда нам читают лекции люди, услышавшие о Ближнем Востоке полгода назад, мы теряем терпение?"
"Вы невозможный человек."
"Нет. Я неудобный человек. Есть разница."
Я взял пиджак. Все гости взирали на меня с возмущением аристократов, внезапно обнаруживших, что их лакей умеет читать.
У дверей Оливер предпринял последнюю попытку проявить великодушие: "Мне жаль, что вы почувствовали себя неуслышанным."
"Меня прекрасно услышали. Именно поэтому все и расстроены."
"Возможно, нам просто придется остаться при своем мнении."
"Нет. Возможно, вам просто придется научиться читать."
Он скрестил руки на груди.
"Вы действительно полагаете, что вы единственный человек, который разбирается в этом вопросе?"
"Нет," - сказал я. - "Пожалуй, я единственный, кто дал себе труд опуститься до такой пошлости."
Беатрис открыла мне дверь. Эта беседа, по её словам, стала "небезопасной". Я поблагодарил её за ужин. Ночной воздух был прохладным и восхитительно свободным от всякого морализаторства. Я шёл домой, размышляя о странном бремени, которое несёт человек, поддерживающий Израиль в приличном обществе. От тебя ждут, что ты явишься с доказательствами, историческими фактами, нюансами, эмпатией, военным экспертным знанием, юридической точностью и детальной альтернативной стратегией для каждого возможного шага. Другой стороне достаточно явиться просто с прилагательными. Колониальный. Геноцидный. Апартеидный. Жестокий. Каждое слово выкладывается на стол, как роял-флеш в покере. Никаких определений не требуется. Никакой хронологии не нужно. Никакого понимания противоположной точки зрения. Само обвинение принимается за доказательство, а любой ответ служит лишь подтверждением твоей чёрствости.
Невежество раздражало бы куда меньше, если бы оно сопровождалось смирением. Но среди образованных людей невежество редко путешествует в одиночку. Оно берёт с собой статус, богатый словарный запас и уверенность в принадлежности к моральному большинству. Его обладателям не просто не хватает знаний - они относятся к знанию как к чему-то слегка предосудительному, особенно когда оно мешает эмоциональной ясности их выводов.
Утром я получил три сообщения.
Беатрис написала, что она "принимает мои чувства", но ей нужно время, чтобы переварить мою агрессию. Надя выразила надежду, что в один прекрасный день я снова обрету способность к состраданию. Джулиан прислал статью газетного репортера, который никогда не бывал в Израиле.
Я ответил только Беатрис. Ещё раз поблагодарил её за ужин и извинился за свой тон. Он был излишне сдержанным.
Комментариев нет:
Отправить комментарий