Последний рубеж Израиля

Bottom of Form

Волк у порога. Заметки с израильских рубежей.

Dr. Robert W. Malone, 10 августа 2026 г.

Утром 24 июля 2026 года на окраине палестинской деревни Телль к юго-западу от Шхема погибли шестеро.

Есть две версии этого происшествия, и сопоставить их невозможно.

По утверждению израильских военных, подверглась нападению группа гражданских лиц, которая прогуливалась неподалеку от деревни. Когда к месту нападения прибыл координатор гражданской безопасности из соседнего форпоста Хават Гилад, палестинец выхватил у него винтовку и открыл огонь.

Палестинские жители и совет деревни рассказывают совершенно иное. По их словам, израильские поселенцы первыми вошли в Телль и атаковали дома на восточной окраине. Жители отбили атаку, но израильтяне вернулись. На сей раз в сопровождении солдат.

В чем сходятcя обе стороны — так это в том, как все это закончилось. Погибли старший сержант Бенаягу Меллет (32 года), майор Юваль Эзра (27 лет) и четверо членов семьи Рамадан - два родных и два двоюродных брата. Армия заблокировала Телль и Шхем, провела обыск в больнице и вернула винтовку. В последующие дни поселенцы сожгли дома и автомобили в соседней деревне Сарра. Израильские газеты также сообщали, что военное командование призвало лидеров поселенцев успокоить ситуацию, но эти призывы были проигнорированы.

Шестеро погибших. Две непримиримые версии. И отсутствие единой власти, которой доверяли бы обе стороны, чтобы установить, что же произошло на самом деле.

Это не пограничный инцидент. Это инцидент на рубеже.

Несколько слов о терминологии

На протяжении всей этой статьи я использую термин "Западный берег". Израильтяне, с которыми мы встречались, обращали наше внимание на то, что этот термин далеко не нейтрален.

Он появился относительно недавно. Иордания захватила эту территорию в 1948 году, официально аннексировала ее в 1950-м и назвала Западным берегом, чтобы отличить правый берег реки Иордан от Восточного берега - то есть, от самой Иордании. Земля названа по ее положению относительно государства, которое контролировало ее всего девятнадцать лет, прежде чем окончательно отказаться от всех претензий в 1988 году.

Официальное израильское название – "Иудея и Самария". Оно куда древнее. Термин "Иудея" происходит от Иудейского царства, а "Самария" - от столицы Израильского царства на севере. Оба эти царства оставались административными названиями при римлянах, пока император Адриан не переименовал провинцию в Syria Palaestina в ответ на восстание Бар-Кохбы.

Но и эти названия не нейтральны. Они воплощают в себе именно те исторические притязания, которые призваны обосновать. Именно поэтому израильское правительство использует их, а большая часть остального мира - нет.

ООН обычно пользуется термином "оккупированная палестинская территория". Юридический вывод заложен уже в первом слове.

Здесь вообще не может быть политически нейтрального словаря. Каждое название несет в себе пласт истории, правовые допущения и противоречащие друг другу требования суверенитета.

Я использую термин "Западный берег", потому что именно его мгновенно узнает большинство американских читателей. Это вопрос ясности восприятия, а не выражение поддержки одной из сторон. Любой, кто настаивает на том, что только одно из этих названий "единственно верное", делает спорное политическое заявление, выдавая его за объективный факт.

Вслед за первой оговоркой нужно бы сделать и вторую.

Делегация, с которой мы отправились в Израиль, была организована американской некоммерческой организацией Combat Antisemitism Movement (CAM). Она же составила и маршрут поездки. Среди людей, с которыми мы встречались, были израильские евреи, арабы, бедуины, палестинцы и американцы.

Это означает, что личные наблюдения в этом статье, в отличие от документального материала, могут отражать мнения и взгляды тех людей, с которыми мы общались. Там, где я описываю увиденное и услышанное нами, читатель получает израильский взгляд на последний рубеж. С другой стороны, проценты получения лицензий , количество снесенных домов, судебные решения и ссылки на Османский земельный кодекс – это официальная информация. Она включает данные израильского правительства, решения израильских судов, ссылки на израильские СМИ, отчеты ООН и документы ЕС и никоим образом не зависит от того, кто принимал нас за обедом.

Читателю следует оценивать эти две категории источников по-разному. Одной недели недостаточно, чтобы составить исчерпывающее личное представление о столь сложной культурной и политической ситуации. Мы с Джилл можем лишь поделиться своими личными впечатлениями за этот короткий промежуток времени. У нас есть привычка задавать острые вопросы, бьющие в самую суть, но факты остаются фактами. Мы постарались провести между ними грань.

Граница и пограничная полоса

Историки Джереми Адельман и Стивен Арон провели различие между двумя этими терминами. Пограничная полоса - это территория неоформившегося суверенитета, на которой действуют несколько вооруженных субъектов, население перемешано, и ни одна из сторон не обладает неоспоримой монополией. Граница - это пограничная полоса после того, как она становится международно признанной границей со своей суверенной властью по каждую сторону (Adelman and Aron, 1999).

До 7 октября разделение между Израилем и Газой практически перестало быть пограничной полосой и стало официальной границей. Там были забор, четко проведённая линия раздела и правящая власть с каждой стороны. И в одно прекрасное утро этот порядок рухнул. Газа ненадолго снова стала пограничной полосой.

Западный берег - совсем иной случай. Он фактически никогда не переставал быть пограничной полосой. Вся территория разделена на зоны А, B и C, на которых правят соперничающие между собой структуры. Израильские поселения и палестинские деревни часто находятся в пределах прямой видимости друг от друга. Палестинская администрация управляет одними районами, но не имеет власти над другими. Израиль сохраняет за собой верховные полномочия в сфере безопасности на большей части территории, но осуществляет их неравномерно. В возникающем правовом и силовом вакууме действуют вооруженные гражданские лица, местные силы безопасности, боевики и солдаты.

Это классическое состояние пограничной полосы. Суверенитет размыт. Юрисдикции конкурируют. Власть оспаривается. Силы рассредоточены, а не монополизированы.

Вот почему здесь так напрашиваются аналогии с американским Диким Западом. В отличие от Газы, они идеально подходят к ситуации на Западном берегу.

Слоеный пирог юрисдикций

Американцы часто представляют себе пограничную полосу как линию, неуклонно продвигающуюся на запад. Но полезнее думать о ней как о слоеном пироге соприкасающихся правовых режимов, занимающих одну и ту же территорию в одно и то же время.

В 1885 году фермер из Нью-Мексико мог одновременно подпадать под действие законов территории, федерального законодательства, военной власти, юрисдикции индейских племен и сохранившихся притязаний по испанским или мексиканским земельным грантам, которые всё еще оспаривались в судах. Какой именно закон применялся, часто зависело от того, кем вы были, где именно стояли и кто мог дать на это ответ.

Соглашения Осло сознательно создали точно такой же слоеный пирог юрисдикций на Западном берегу в качестве временного механизма - и эта временная система держится уже более тридцати лет.

• Зоны A, B и C делят один и тот же ландшафт при разном распределении гражданских полномочий и полномочий в сфере безопасности.
• Зона A номинально находится под гражданским и военным контролем Палестины, израильтянам въезд туда запрещен.
• Зона B сочетает в себе палестинскую гражданскую администрацию с израильским контролем над безопасностью.
• Зона C — израильская как в гражданском, так и в военном отношении. Израильский гражданин на Западном берегу подсуден израильскому гражданскому праву. Палестинец на той же самой земле подсуден военному трибуналу. Две правовые системы, один клочок земли, а принадлежность определяется гражданством.

Под всем этим лежит еще более древний пласт. Османский земельный кодекс от 1858 года пережил Британский мандат, иорданскую администрацию и по сей день остается основой земельного права на этой территории. Палестинское земельное управление в зонах А и B до сих пор опирается в основном на иорданское право, которое само строилось на Османском кодексе после десятилетий поправок.

Разделение на зоны A, B и C относится не столько к имущественным правам, сколько к государственному управлению: кто регистрирует права собственности, кто выдает разрешения на строительство, кто разбирает споры, и кто обладает полномочиями объявлять землю государственной. Значительная часть этих полномочий в конечном счете сосредоточена в зоне C, что делает ее эпицентром самых судьбоносных юридических и политических битв региона.

Ничто из этого не задумывалось как постоянный порядок. Процесс Осло, который так и не был ратифицирован окончательно, предполагал временное устройство, которое должно было уступить место окончательному урегулированию путем переговоров. Вместо этого промежуточная система застыла в реальности на десятилетия. Ни израильтяне, ни палестинцы не признают нынешнее деление в качестве окончательного ответа, хотя они в корне не согласны с тем, что должно прийти ему на смену. Американский рубеж точно так же накапливал слои накладывающихся юрисдикций, пока один суверен наконец не вытеснил остальных. Рубежи не остаются навсегда. Рано или поздно они закрываются.

Право собственности и тот, кто его определяет

Самая глубокая параллель касается бумаг - и на нее почти никто не обращает внимания.

В 1848 году, когда США приобрели северную половину Мексики, договор Гваделупе-Идальго обещал уважать существующие права собственности. Большая часть этой земли удерживалась по испанским и мексиканским грантам: некоторые были общинными, многие определялись по ориентирам на местности, а не по геодезической съемке, а огромная часть вообще никогда не была официально зарегистрирована, поскольку регистрации не требовалось.

В конечном итоге Конгресс создал трибуналы для рассмотрения этих претензий, вершиной которых в 1891 году стали суды по частным земельным искам. Эти суды применяли американские стандарты предоставления доказательств к документам, созданным в совершенно иной правовой традиции. Истцам приходилось доказывать право собственности на языке, которым многие не владели, перед трибуналами, финансируемыми правительством, которое само претендовало на эти земли, и при юридических издержках, которые большинству были не по карману. В итоге огромные территории вышли из рук первоначальных владельцев - и во многих случаях с соблюдением процедур, абсолютно законных с точки зрения американского права (Ebright 1994).

Именно в том древнем пласте находятся базовые категории. Из нескольких категорий, признаваемых Османским кодексом, здесь особенно важны две. Земля "мири" принадлежит государству, но обрабатывается частными лицами, обладающими правом пользования. Земля "меват", что в переводе означает "мертвая земля", не обрабатывается и считается ничейной.

Популярный образ Западного берега — это равномерно заселенный край. Это не так. Если горные города в центральной части (Шхем и Хеврон, например) были непрерывно заселены на протяжении веков, то подавляющая часть территории, которая сегодня является зоной C (особенно Иорданская долина и Иудейская пустыня), исторически была заселена скудно. Поселения концентрировались вокруг источников воды, а огромные пространства вокруг использовались для сезонного выпаса скота бедуинами и другими скотоводческими общинами, а не для интенсивного земледелия. Эта информация исходит от организаций, резко критикующих израильскую политику, что стоит иметь в виду, учитывая, что османские категории делают с необрабатываемой землей (B’Tselem 2017; Institute for Palestine Studies 2020).

С 1979 года израильские власти проводят топографическую съемку земель, выявляют участки, считающиеся необрабатываемыми по османским стандартам, и объявляют их государственными землями, доступными для распределения. Палестинские истцы могут оспаривать эти решения в израильских военных апелляционных органах, часто опираясь на доказательства из правовой традиции, основанной на непрерывном использовании, а не на формальном зарегистрированном титуле.

Официальное земельное урегулирование (процесс, превращающий претензии в зарегистрированный титул) началось при Британском мандате и продолжалось после того, как эти территории отошли к Иордании. Израиль приостановил этот процесс военным приказом в декабре 1968 года, когда была официально зарегистрирована лишь треть территории Западного берега (Israel Defense Forces 1968). Оставшиеся две трети остались с нерешенным вопросом собственности - ровно в том состоянии, где и становятся возможными споры о статусе "меват", поскольку не существует официального документа на право собственности, способного решить этот вопрос.

Одиннадцать лет спустя Верховный суд Израиля по делу Элон-Moре постановил, что частная земля не может быть изъята под гражданские поселения из соображений военной необходимости (HCJ 390/79). Объявление земель государственными в рамках османских категорий быстро стало излюбленным юридическим механизмом, поскольку оно вообще не зависело от военной необходимости.

Я не утверждаю, что две эти истории морально эквивалентны. Это не так. Я лишь хочу сказать, что они подчиняются одной и той же институциональной логике. В обоих случаях завоевавшая территории правовая система унаследовала режим собственности, для толкования которого она не предназначалась, оценивала претензии по собственным правилам доказывания и судила их в собственных судах. Результатом не обязательно должно быть мошенничество или злая воля. Это просто правовая система, функционирующая так, как она была сконструирована, но судящая о правах, возникших в абсолютно иной правовой традиции.

В феврале 2026 года в Израиле было принято решение возобновить систематическую регистрацию земель по всему Западному берегу. Оно основано на тех же инструментах, которые используются американскими судами по частным земельным искам. Регистрация звучит как рутинная административная процедура.

Но на рубеже это одно из самых судьбоносных действий, которые только может совершить государство.

Вода

За правом собственности на землю - и в конечном счете важнее его - стоит вода.

Дональд Ворстер доказывал, что именно контроль над водой, а не владение землей определял то, кто держит власть на засушливом американском Запада (Worster 1985). Это сравнение мгновенно поймет любой, кто занимался сельским хозяйством в сухих краях. Там, где дожди не гарантированы, земля без воды ничего не стоит. Кто контролирует воду, тот и определяет цену земли.

Горный водоносный горизонт под Западным берегом снабжает водой и израильтян, и палестинцев. Промежуточное соглашение в Осло распределило его использование в течение пятилетнего переходного периода, который должен был завершиться в 1999 году. Это временное соглашение действует и сегодня. Разрешения на бурение скважин для израильтян и палестинцев проходят через совместный комитет, где каждая сторона обладает правом вето. Развитие, сельское хозяйство и даже сама возможность оставаться на этой земле начинаются с разрешения на бурение.

Османский земельный кодекс почти ничего не говорил о воде. Вода относилась к другой правовой традиции, закрепленной в "Меджелле" - османском гражданском кодексе, составленном между 1869 и 1876 годами. Колодцы, орошение, права на питьевую воду и защитные зоны вокруг водоемов регулировались отдельно от права собственности на окружающую землю.

Это различие исчезло почти сразу после 1967 года. Военный приказ № 92 передал полномочия над всеми водными ресурсами территории израильскому военному командованию. Военный приказ № 158 потребовал получения военных разрешений на новые палестинские колодцы и водные сооружения; самовольные объекты подлежали конфискации. Земельное право сохранилось. Водное - нет.

Америка прошла ровно тот же путь. Договор Гваделупе-Идальго гарантировал уважение к существующим правам собственности, и суды десятилетиями истолковывали эти гарантии. Но традиционные испаноязычные общинные арычные системы (acequias) очень быстро уступили место американской доктрине "первоочередного присвоения": кто первый по времени, тот первый и по праву. Тот, кто первым отвел воду и пустил ее на продуктивные нужды, создавал юридическое право, которое часто оказывалось ценнее самой земли (Rivera 1998). Земля могла подождать. Вода ждать не могла.

И это не случайность. Тот, кто контролирует воду, определяет, кто сможет обрабатывать землю.

Я усвоил это задолго до того, как начал хоть что-то понимать в местной политике.

Мы с Джилл выросли в Калифорнии и работали на ранчо ее отца по выращиванию авокадо и лимонов на Центральном побережье. За счет этого я оплатил два года учебы в колледже. Разрешение на скважину там определяло разницу между плодоносящим садом и засохшими деревьями.

Калифорния потратила более века на создание институтов для войн за грунтовые воды. Судебное распределение бассейнов. Государственные органы с полномочиями сокращать откачку. Суды, готовые разбирать споры, даже когда обе стороны остаются недовольны результатом.

На Западном берегу всей этой бюрократической машины не существует.

Совместный водный комитет дает каждой стороне право вето. В условиях истощенного водоносного горизонта паралич выгоден тому, кто уже качает воду.

Хотя от 80 до 90 процентов пополнения водоносного горизонта происходит под Западным берегом, большая часть забора воды идет с израильской стороны. Сейчас Израиль производит большую часть своей муниципальной воды путем опреснения вод Средиземного моря. Это снижает зависимость от подземного пласта, но не меняет того, кто контролирует разрешения внутри страны.

Средиземное море находится всего в пятидесяти километрах, и сегодня Израиль производит опресненной воды больше, чем потребляет. Почему бы просто не качать ее вверх по холмам на Западный берег?

Инженерная часть давно не является преградой. Национальная водная компания Израиля "Мекорот" потратила четыре года и около четверти миллиарда долларов на создание системы, которая транспортирует опресненную воду с пяти средиземноморских заводов через водораздел в озеро Кинерет. Доставить воду в Хеврон по сравнению с этим - технически простая задача. Подъем воды вверх примерно удваивает ее стоимость, делая ее рентабельной для питья и коммунальных нужд, хотя и слишком дорогой для большинства полевых культур. Высокодоходные сады и виноградники могут оправдать эти затраты. Пшеница - нет.

Так почему же не решить проблему таким способом? Потому что этот спор давно перестал быть спором о воде. Это спор о контроле. Водоносный горизонт у тебя под ногами - это ресурс, которым ты владеешь. Трубопровод - это инфраструктура, которую контролирует кто-то другой. Тот, кто владеет вентилями, решает, когда потечет вода, сколько она стоит, и на каких условиях поставляется. Технология есть. Препятствие - не инженерия. Препятствие - суверенитет.

Этот урок знаком каждому, кто знает историю американского Запада.

Закон Ньюлендса, плотина Гувера и Центральный калифорнийский водный проект не уничтожили споры о земле. Они превратили бесплодные прежде земли в драгоценность, породив целый век судебных тяжб, которые продолжаются и по сей день.

Вода меняет стоимость земли. Но она не решает вопрос о том, кто ею управляет.

Это критически важно, потому что османское земельное право вознаграждает за обработку земли, а не за простое владение ею.

Земля "мири" принадлежит государству. То, что приобретает земледелец, называется "тасарруф". Это право владения и пользования, которое можно наследовать, продавать, закладывать и защищать в суде. Почти каждому, кто стоит на этой земле, это кажется полноценной собственностью.

Но это не так. Базовый титул всегда остается за государством.

И это право сохраняется лишь до тех пор, пока земля продолжает обрабатываться. Десять лет беспрепятственной обработки укрепляют притязания на землю. Три года простоя без обработки - и она может вернуться государству.

• Любой, кто владел нефтяной концессией, понимает этот принцип.
• Любой, кто владел правами на воду на американском Западе, понимает его еще лучше.
• Право существует только тогда, когда оно реализуется.
• Вода не дает часам остановиться.

Вы не можете на три года оставить оливковую рощу без ухода и полива. Сады и виноградники - это инвестиции на двадцать лет вперед. После посадки они ежегодно требуют полива. Его отсутствие хотя бы один раз означает потерю не одного урожая, а десятилетий труда.

Деревья также становятся вещественным доказательством тасарруфа - права пользования. По османскому праву факт обработки укрепляет права владельца. Взрослые деревья — одно из самых наглядных доказательств того, что обработка велась непрерывно.

Поэтому посадка оливковой рощи делает три вещи одновременно:

• Это заявка на воду.
• Это заявка на право собственности.
• Это заявка на фактическое владение недвижимостью.

И всё это реализуется с помощью одного-единственного действия, плоды которого созревают десятилетиями.

Вот почему вокруг оливковых рощ и виноградников кипят страсти, не сопоставимые с их чистой экономической стоимостью. Человек, сажающий оливы на спорном холме, делает намного больше, чем просто занимается сельским хозяйством.

К тому моменту, когда вода приходит, возможность доказать факт обработки, а значит, укрепить или зарегистрировать юридическое право, уже упущена. Сады, которые доказывают факт обработки, уже должны стоять на этой земле. Если у людей не было воды, чтобы их посадить, их юридический статус предопределен.

Обе стороны это прекрасно понимают.

Здесь никто не сажает деревья из сентиментальности. Каждая олива - это урожай, заявка на воду, заявка на право собственности и заявление о том, кто рассчитывает остаться здесь, когда рубеж окончательно закроется.

Гонка за право владения землей

Каждый рубеж рано или поздно порождает одну и ту же гонку.

Американские переселенцы занимали и обустраивали государственные земли задолго до того, как получали официальные бумаги, рассчитывая, что фактическое владение со временем превратится в законное право собственности. И они почти всегда оказывались правы. Конгресс раз за разом вознаграждал захват земель на основании законов о преимущественном праве покупки – в особенности, Акт о преимущественном праве от 1841 года и Закона о фермах и участках от 1862 года (Gates 1968). На американском рубеже факт владения часто брал верх над правом собственности.

Проезжая с Джилл по зоне C, мы постоянно сталкивались с чем-то неожиданным. Мы видели большие новые здания - по сути, многоэтажные дома для бедноты, - стоявшие практически пустыми среди пейзажа, который в остальном казался скорее диким рубежом, чем освоенной страной. На наш взгляд, это напоминало гигантские жилые комплексы - недостроенные и в большинстве своем необитаемые.

Большие бетонные многоэтажки стояли на холмах, возвышаясь над долинами. Некоторые из них казались полностью готовыми, а некоторые недостроенными. Но в большинстве своем все они выглядели абсолютно вымершими. На балконах не сушилось белье. Рядом почти не было припаркованных машин. Ничто не указывало на то, что там кто-то живет.

На первый взгляд это казалось провалом застройщиков.

Но потом мы стали спрашивать, почему так происходит.

Одно из объяснений было предельно простым. Израильские разрешения на палестинское строительство в зоне C - огромная редкость. В период с 2016 по 2021 год палестинцы подали 2550 заявок на строительство, из которых было одобрено лишь 24. С октября 2023 года были поданы еще сотни заявок и не одобрено ни одной (Bimkom 2021; Norwegian Refugee Council 2025). Поэтому большинство палестинских построек возводится без разрешения и находится под постоянной угрозой сноса. Заселить семью в дом, в отношении которого действует предписание о сносе, - решение, которое многие предпочтут откладывать до последнего.

Возможно, эта незаселенность вовсе не провал проекта, а его замысел. Американские поселенцы прекрасно это понимали. Закон о фермах и участках требовал проживания и освоения земли, и в стране моментально возникла целая индустрия, позволявшая выполнять это требование формально, не соблюдая его по сути. По всем равнинам вырастали "заявочные лачуги". Некоторые из которых были переносными и кочевали от одного участка к другому. История, вошедшая в фольклор, рассказывает о поселенце, который поклялся, что его дом имеет размеры "двенадцать на четырнадцать", "забыв" уточнить, что речь идет о дюймах, а не о футах. Историк Пол Гейтс рассматривал фиктивный въезд как структурную черту федеральной земельной системы, а не как отклонение от нормы (Gates 1968). Зданиям на рубеже вовсе не обязательно давать кому-то кров, чтобы делать свое дело. Им достаточно просто стоять на месте к моменту приезда геодезиста.

Другое объяснение более стратегическое.

В 2009 году премьер-министр ПА Салям Файяд предложил строить институты будущего палестинского государства до заключения какого-либо окончательного мирного соглашения, создавая "факты на земле", а не дожидаясь успеха на переговорах (Fayyad 2009). Европейские правительства и ООН подхватили этот подход. В рамках Консорциума по защите Западного берега и других программ они финансировали проекты планирования и строительства в зоне C, доказывая, что израильские ограничения угрожают жизнеспособности будущего палестинского государства (Norwegian Refugee Council 2024). Эта цель открыто декларируется в европейских программных документах. Это не заговор. Это официальная политика.

И это не символические усилия. За последние пятнадцать лет европейские правительства и институты выделили через сеть программ ЕС, инициативы отдельных стран-членов и международные НПО сотни миллионов евро на планирование, инфраструктуру, юридическую помощь, гуманитарные проекты и строительство в зоне C. Специальная программа развития зоны C профинансировала десятки проектов во множестве общин, а куда более масштабные гуманитарные бюджеты пошли на дороги, водопроводы, школы, клиники, юридическое сопровождение и жилье. Эти масштабы отражают долговременную стратегическую линию, а не разовые акции помощи.

Крупнейшие стратегические средства на развитие зоны C поступали от ЕС и правительств отдельных европейских стран (Германии, Франции, Швеции, Дании, Бельгии, Нидерландов и др.). Роль ООН в основном сводилась к реализации, координации, картографированию и администрированию проектов, финансируемых этими донорами.

Европейские правительства давали деньги. ООН обеспечивала институциональную легитимность. Через свои агентства ООН картировала, координировала, реализовывала и публично документировала многие из этих проектов, встраивая их в более широкие рамки международной гуманитарной политики и развития. Это отражает давнюю позицию ООН, поддерживаемую влиятельными мусульманскими и африканскими блоками, которые вместе располагают большинством в Генеральной Ассамблее: зона C должна стать частью будущего палестинского государства. Но Израиль сегодня исходит из иной посылки. После 7 октября большая часть его политического руководства больше не верит, что мирное урегулирование на основе создания двух государств является реалистичным сценарием с точки зрения безопасности.

Консорциум также особо не скрывает своей правовой позиции. Он строит без израильских разрешений, поскольку считает саму систему разрешений принципиально нелегитимной. Израиль занимает противоположную позицию: несанкционированное строительство остается незаконным независимо от того, кто за него заплатил, и за этим неизбежно следуют предписания о сносе.

Израильтяне, которые нас принимали, истолковывали эти пустые здания иначе, чем европейские документы, помогавшие их финансировать. Их аргумент сводился к тому, что сам факт строительства меняет политический ландшафт. Зданию необязательно быть заселенным, чтобы обозначать присутствие. Достаточное количество зданий со временем меняет карту местности, окружает соседние общины и формирует контуры любого политического соглашения, которое возникнет в будущем.

Палестинский аргумент иной. Он заключается в том, что многие из этих зданий стоят пустыми лишь потому, что семьи не могут безопасно заселиться в дома, находящиеся под постоянной угрозой сноса. Согласно этой логике, пустующие квартиры отражают правовую неопределенность, а не политическую стратегию.

Оба объяснения, скорее всего, верны - каждое в своем месте. Ни одно из них невозможно подтвердить, просто глядя в окно автомобиля. Но меня поразило не то, какое из них истинно.

Меня поразило то, что обе стороны действовали, исходя из абсолютно одинаковой логики рубежа.

На любом рубеже фактическое владение берет верх на суверенитетом.

Признание

На рубеже факт владения очень важен. Но признание еще важнее.

Израильские поселения строятся на основании разрешений, выданных правящей властью. К ним подводят дороги, подключают водопровод, тянут линии электропередач. Школы получают бюджеты. Формируются муниципалитеты. Адреса появляются на картах. Поселение становится частью обыденной государственной машины.

Строительство палестинского здания в зоне C начинается с совершенно иной правовой позиции. Заявки на разрешения одобряются в редчайших случаях, поэтому большинство строек идет без них. Без разрешения нет акта ввода в эксплуатацию, нет гарантированного подключения к коммуникациям, а в министерском файле часто уже лежит предписание о сносе.

Любой американец, сражавшийся с окружным градостроительным советом, поймет эту разницу. Перед вами не два разных типа строителей. Перед вами один и тот же строитель, которого суверен в одном случае признает, а в другом — нет. Признание стоит дороже капитала. Оно стоит дороже любого упорства. На рубеже признание со временем превращается в юридический титул.

Американский Запад шел по тому же пути. Владельцы участков земли, получившие официальное признание, получали дороги, железнодорожные ветки, почтовые отделения, школы и, в конечном счете, округа. Мексиканские держатели грантов, чьи претензии провалились в земельных судах, часто не получали ничего. Индейские резервации развивались в рамках абсолютно иной правовой базы. Разница в результатах – это не разница в характерах людей. Это разница в том, чьи притязания государство решило признать.

Вот почему решение Израиля от февраля 2026 года о возобновлении систематической регистрации земель имеет такое колоссальное значение. Рубеж существует до тех пор, пока собственность остается предметом спора. Регистрация - это процесс, посредством которого государство шаг за шагом, участок за участком решает, чья претензия станет официальной. Как только этот процесс завершен, сегодняшнее владение превращается в завтрашний юридический титул.

Регистрация - это не просто бухгалтерия. Она превращает фактическое владение в зафиксированное право. Она фиксирует ландшафт ровно в том виде, в каком он существует в день приезда геодезиста, увековечивая десятилетия обработки, выдачи разрешений, строительства инфраструктуры и юридического признания в форме, которую становится всё труднее повернуть вспять.

Европейская стратегия демонстрирует то же самое понимание, только с противоположной стороны. Задолго до решения о регистрации программы, финансируемые ЕС, делали упор на картировании, планировании и документировании палестинских общин по всей зоне C. Обе стороны взялись за один и тот же инструмент, потому что выучили один и тот же исторический урок.

Каждый рубеж заканчивается геодезической съемкой. И только потом он становится картой.

Один финальный комментарий относится ко всей статистике в этих дебатах. Правозащитные и политические организации с обеих сторон публикуют сводные данные о "незаконных постройках" противоположной стороны, составленные по собственным методологиям и редко проходящие независимый аудит. Эти цифры циркулируют так, будто это данные официальной переписи. Это не так. Читателю следует относиться к статистике ангажированных групп с достаточной долей скептицизма.

Рубеж рано или поздно закрывается. И когда это происходит, блокнот геодезиста часто оказывается важнее винтовки солдата.

Что пророчит рубеж

То, что предсказывает эта аналогия, звучит весьма неудобно для израильтян.

Зоны с ослабленным суверенитетом закономерно порождают насилие со стороны вооруженного гражданского населения. Не потому, что там живут какие-то особо жестокие люди, а потому, что там действуют иные институциональные стимулы. Когда государство не в состоянии обеспечивать безопасность или достаточно быстро разрешать споры, частные лица начинают брать и то, и другое в свои руки. Правосудие становится частным делом, а частное правосудие обычно неотличимо от самоуправства и самосуда.

Американский Запад породил это строго по расписанию. "Войны из-за ограждений" в Техасе в 1883 году стравили сторонников открытых пастбищ с владельцами ранчо, которые огораживали воду и траву, и штат ответил криминализацией резки проволоки уже постфактум. В ходе "войны в округе Джонсон" в 1892 году Ассоциация скотоводов Вайоминга наняла пятьдесят боевиков для уничтожения людей, которых она обвинила в краже скота, и потребовалось вмешательство федеральной кавалерии, чтобы остановить бойню (Davis 2010). Комитеты бдительности действовали по всему шахтерскому Западу при молчаливом согласии общин, у которых просто не было иного закона.

Схема во всех случаях одинакова. Экономический конфликт из-за земли и доступа к ресурсам, вакуум правоприменения, вооруженные люди, пользующиеся симпатией местных чиновников, и правовая система, которая приплывает слишком поздно и привлекает к ответственности слишком мало.

Данные израильской полиции показывают, что количество дел, возбужденных по фактам правонарушений израильских граждан против палестинцев на Западном берегу, выросло со 139 в 2019 году до 779 в 2025 году. При этом лишь 6,6% из них дошли до обвинительного заключения, о чем сообщает израильская газета Haaretz (Haaretz 2026). Эти цифры принадлежат самой полиции и используют ее собственную категориальную сетку.

Этой цифрой часто манипулируют. Базы данных, составляемые ангажированными организациями, валят в одну кучу физическое насилие, поджоги, незаконное проникновение, швыряние камней, порчу урожая и запугивание, поэтому читатель, видя четырехзначную итоговую цифру за год, представляет себе тысячи кровавых нападений. И это справедливая критика того, как используется статистика.

Но что выдерживает любую критику - так это процент доведения дел до суда, поскольку он учитывает только те дела, которые сама израильская полиция сочла нужным открыть. Критики видят в этой пропасти попустительство. Ответ правительства сводится к трудностям сбора доказательств, когда потерпевшие отказываются давать показания. И то, и другое может быть частично правдой. Но ни одна из сторон не говорит третьего. Низкий процент уголовного преследования в зоне слабого суверенитета - это нормальное ожидаемое проявление структуры, а не аномалия, для объяснения которой обязательно требуется злой умысел.

Эта же структура работает и в обратную сторону, хотя и получает куда меньше внимания в американской прессе. Нападения палестинских арабов на израильских гражданских лиц на Западном берегу происходят непрерывно, и география, которая делает уязвимыми еврейские поселения, - это та же самая география, которая делает уязвимыми арабские деревни. Засада на дороге - классическое преступление на рубеже, и шоссе 60, проходящее через центральное нагорье, работает точно так же, как всегда работали подобные дороги.

Ни одна категория населения не может полностью положиться на шерифов. Все они вооружаются. Это не моральная оценка ни тех, ни других, а то, что производит сама институциональная структура. Именно поэтому аргумент об "отсутствующем шерифе" бьет здесь сильнее всего, а не в Газе.

Последний рубеж

Если аналогия с рубежами верна, то она делает одно финальное предсказание.

Рубежи не остаются таковыми навсегда.

В конце концов берет верх один суверен. Пересекающиеся юрисдикции исчезают. Конкурирующие правовые системы уступают место одной-единственной. На смену солдатам приходят геодезисты. На смену неопределенности приходит регистрация. То, что было рубежом, становится обычной частью государства.

Фредерик Джексон Тернер объявил американский рубеж закрытым в 1893 году - после того, как Бюро переписи населения пришло к выводу, что сплошной линии границы больше не существует (Turner 1893). Исчезла не пустая земля. Исчезла правовая неопределенность. Слоеный пирог накладывающихся юрисдикций распался на штаты, округа, суды и граждан, управляемых единым сувереном.

Нечто поразительно похожее, судя по всему, происходит сейчас на Западном берегу.

Изменения эти не выглядят драматично. Они выглядят административно.

В июле 2025 года Кнессет принял недекларативную резолюцию, утверждающую, что Иудея и Самария являются неотъемлемой частью Эрец Исраэль (71 голос "за", 13 "против"). В течение 2025 года Израиль одобрил рекордное количество новых поселений и продвинул давно замороженный проект коридора E1. Полномочия по планированию и администрированию земель всё больше переходят от военных к гражданским министерствам. В феврале 2026 года Кабинет безопасности распространил израильские административные полномочия в сфере строительства, экологического регулирования, воды и культурного наследия за пределы зоны C - на зоны A и B, одновременно одобрив систематическую регистрацию земель (Crisis Group 2025; Israel Policy Forum 2026).

Ни одно из этих решений, взятое в отдельности, не разрешает конфликт. Но взятые вместе, они указывают в одном направлении.

Дороги всё чаще разделяются по автомобильным номерам. Административные системы, которые раньше различались только в зоне C, распространяются на другие части Западного берега. На смену хаосу приходит регистрация. Военная администрация постепенно уступает место гражданской.

Поддерживает ли население эти изменения или выступает против них - отдельный вопрос.

Структурно это неоспоримые маркеры рубежа, который начинает закрываться.

Не с помощью громкие декларации, а посредством юрисдикции, регистрации и медленного замещения пересекающихся властей единым сувереном.

Фермер-томатовод и серфер

Часть дня мы с Джилл провели с тремя молодыми американцами, работавшими на винограднике в Самарии. Год назад эта фраза показалась бы мне абсурдом. Что делали американцы, обрезавшие виноградные лозы, на спорном холме в самом центре Западного берега?

Их ответ имел очень мало общего с политикой. Он начался со стиха из Книги пророка Иеремии.

Эти трое парней работали на американскую некоммерческую организацию HaYovel. Ее история началась с двух людей, у которых на первый взгляд не было вообще ничего общего.

Один из них - Томми Уоллер, фермер, выращивавший помидоры в сельской местности штата Теннесси. Он происходил из семьи баптистов в нескольких поколениях. Он и его жена Шерри вырастили одиннадцать детей, дали им всем домашнее обучение и много лет жили в общине на самообеспечении, где даже не было электричества. Другой - Нир Лави, израильтянин, который в юности занимался серфингом и путешествовал с рюкзаком по миру, а затем вернулся домой, чтобы сажать виноградники в горах Самарии, где виноград в коммерческих масштабах не выращивали веками. Позже он основал винодельню Har Bracha.

Они встретились летом 2004 года. Лави подвел Уоллера к краю виноградника, открыл Библию и прочел строку из Книги Иеремии 31:5: "Ты снова посадишь виноградники на горах Самарийских". Позже Уоллер рассказывал, что в тот момент он осознал, что стоит внутри самого библейского стиха. Он задал простой вопрос:

- Чем я могу помочь?

На следующий год семья Уоллер приехала на сбор урожая. В 2007 году они основали организацию HaYovel, чтобы и другие христиане могли сделать то же самое. С тех пор более трех тысяч волонтеров из более чем тридцати стран мира работали плечом к плечу с израильскими фермерами по всей Иудее и Самарии (The Israel Guys 2026). Джошуа Уоллер, который с нами встречался, был одним из тех одиннадцати детей. Сегодня он возглавляет организацию, созданную его отцом.

Его брат Нейт рассказал нам, как выглядела эта история глазами ребенка. Ему было девять лет, он учился дома и, пролистывая старую Encyclopædia Britannica, остановился на фотографии Купола Скалы. Он спросил у матери, что это такое. Она объяснила, что он стоит там, где когда-то был Храм Соломона, что Храм был разрушен, отстроен и снова разрушен, и что однажды он будет восстановлен. На следующий год он совершил свою первую поездку в Израиль на сбор винограда и с тех пор возвращается сюда постоянно.

История Люка Хилтона развивается по той же схеме. Он вырос в Вирджиния-Бич и впервые приехал в Израиль в шестнадцать лет с матерью. В конце концов его семья присоединилась к HaYovel, и сегодня четыре брата Хилтон помогают руководить волонтерской программой. Их мать Кэтрин умерла от рака в 2023 году. Теперь семья оказывает финансовую поддержку волонтерам в память о ней.

Слушая эти истории, я заметил одну общую черту. Ни одна из них не начиналась с геополитики. Ни одна не начиналась с сионизма. Обе начались с того, что ребенок задал вопрос, а мать нашла время на него ответить. Все, что за этим последовало, выросло из того разговорa.

Эти молодые люди - убежденные христианские сионисты. Они верят в то, что участвуют в исполнении библейских пророчеств. Гидеон Элазар - израильский антрополог, изучавший историю HaYovel - утверждает, что их правильнее понимать как часть движения "Еврейские корни", чем как обычную политическую организацию. Я думаю, это более точное описание.

Но политика все равно их нашла.

Нейт носил при себе оружие. Как и остальные мужчины, работавшие на том склоне. Они носили его так, как другой фермер мог бы носить бензопилу или пояс с инструментами. Никто не обращал на него внимания. Никто с ним не позировал. Оно были просто частью рабочей рутины.

Его винтовка была мне знакома. Это была винтовка на базе системы AR, и ее без труда узнали бы многие американцы. Но всё остальное в ней было другим. Она была выдана государством, а не куплена в магазине. Она несла с собой юридическую обязанность защищать общину, а не просто право владеть оружием. По израильским законам учитываются даже выданные патроны.

Он носил ее так, как носят винтовки израильские солдаты. Ремень через грудь, винтовка за спиной, ствол смотрит вниз. Это не то положение, из которого человек рассчитывает быстро выстрелить. Он не стоял в карауле. Он обрезал виноградную лозу с винтовкой за спиной просто потому, что на этом склоне никто не оставляет оружие в пикапе.

Но магазин рассказывал другую историю. К первому магазину был примотан изолентой второй – он был перевернут для мгновенной перезарядки.

Эти две детали противоречили друг другу.

То, как он нес винтовку, говорило о том, что он надеется никогда ее не применить. Второй магазин говорил о том, что если придется, тридцати патронов может и не хватить.

Чиновник израильского отдела огнестрельного оружия позже объяснил решение увеличить нормы выдачи боеприпасов гражданским лицам после 7 октября, указав на людей, которые приняли бой с одним-единственным магазином, и у которых кончились патроны. Этот урок висел на винтовке Нейта.

Как бы между прочим, он упомянул, что не так давно неподалеку от его дома было найдено самодельное взрывное устройство.

Один этот снимок порождает две совершенно разные истории.

Критик видит вооруженного иностранного волонтера, обрабатывающего спорную землю. Это выглядит как воплощение концепции "поселенческого колониализма".

Защитник видит фермера, который недавно нашел бомбу возле своего дома, и которому правительство дало винтовку, потому что больше вовремя никто не приедет.

Оба описывают одно и то же утро.

Потому что всё это пока еще является рубежом.

Суверен вооружает одну категорию населения и не вооружает другую. Израильские гражданские лица, живущие на Западном берегу, могут носить винтовки, выданные в соответствии с израильским законодательством. Палестинские гражданские лица, как правило, не могут законно владеть огнестрельным оружием в условиях военного правового режима - за исключением уполномоченных сотрудников служб безопасности Палестинской автономии, действующих в рамках специальных соглашений.

И это нормально. Это то, что суверены исторически делали на рубежах, которые они намеревались контролировать. США шли по той же схеме. Федеральная политика вооружала поселенцев и обезоруживала племена. Эта асимметрия была не случайным побочным эффектом закрытия рубежа, а одним из механизмов, с помощью которых этот рубеж закрывался.

Эти молодые американцы заставляют задать неудобный вопрос.

Американский читатель, знающий семьи, практикующие домашнее обучение, посещавший консервативные церкви или выросший в сельской Америке, узнает их мгновенно. В них нет ничего экзотического. Фермер-томатовод из Теннесси встретил серфера на склоне холма, услышал стих из Книги Иеремии и провел следующие двадцать лет, привозя христиан обрезать виноградники, потому что верил, что участвует в библейской истории.

С другой стороны, все эти люди - иностранные волонтеры, помогающие осваивать спорную территорию.

Оба утверждения верны.

Вот почему я все с большим скепсисом отношусь к объяснениям, которые опираются на какой-то один ярлык.

·         Поселенец.

·         Колонизатор.

·         Оккупация.

Каждый из них охватывает часть реальности. Но ни один не охватывает ее целиком.

Где ломается аналогия

Ни одна историческая аналогия не идеальна, и эта ломается в весьма существенных моментах.

Американские территории со временем становились штатами. Их жители становились гражданами, голосовали за правительства, которые ими управляли, и в конечном итоге оказывались под действием единого для всех закона. Именно это и означало закрытие рубежа в США.

Израиль отличается в одном принципиально важном отношении. Примерно пятая часть граждан Израиля – арабы. Они голосуют, заседают в Кнессете, входят в состав Верховного суда, занимаются медициной, преподают в университетах и участвуют во всех сферах израильской гражданской жизни. Но речь сейчас не о них.

Речь о Западном береге.

Для большинства проживающих там палестинцев аналогичного пути к гражданству пока что не предлагается. По этому вопросу израильское правительство и многие его критики сходятся, даже если они не согласны абсолютно во всем остальном. Рубеж, который закрывается без предоставления политических прав и гражданства, оставляет после себя население, живущее под властью государства, за которое оно не может голосовать. Вот здесь начинает рушиться американская аналогия.

Люди, живущие на этой земле, тоже отказываются аккуратно вписываться в исторические категории Америки. И израильтяне, и палестинцы заявляют о том, что они являются коренными народами, и оба этих притязания имеют под собой основания. Еврейская непрерывность на этой земле насчитывает три тысячелетия и подтверждается грандиозными археологическими данными. Арабские семьи могут указать на века непрерывного проживания в тех же самых городах и деревнях. Американский рубеж демонстрировал куда более четкое различие между поселенцами и коренными народами. Перенос этой дихотомии в местные реалии не объясняет ни одну из сторон.

Ирония заключается не только в этом.

Сама концепция аналогии с рубежом в значительной степени разработана исследователями, которые доказали тезис, прямо противоположный моему. В эссе Патрика Вульфа от 2006 года, знаменитом своим определением вторжения как "структуры, а не события", американский Запад использовался в качестве шаблона для понимания Израиля как "поселенческо-колониального общества" (Wolfe 2006). Таким образом, любой, кто обращается к теме американского Дикого Запада, заимствует концептуальную рамку, которую многие правозащитники используют для достижения ровно противоположного вывода.

Я думаю, что это сравнение работает, но гораздо более узко.

В литературных источниках, посвященных поселенческому колониализму, американский рубеж используется прежде всего для установления моральных категорий и исторических намерений. Я же использую его для понимания институциональных механизмов. Пересекающиеся юрисдикции, спорные права собственности, конкурирующие права на воду, неясный суверенитет и частное насилие там, где государство не может надежно применять закон, - все это повторяющиеся структурные черты. Эти черты возникают всегда, когда существуют подобные условия, независимо от мотивов людей, которых они касаются. Объяснение схемы как следствия работы институтов - это не то же самое, что ее оправдание, и оно не снимает моральных вопросов, которые неизбежно за этим последуют.

Историк Патрисия Нельсон Лимерик пересмотрела тезис Фредерика Джексона Тернера о рубежах в похожем ключе. Она утверждала, что американский рубеж следует понимать как завоевание, осуществленное через юридический аппарат, а не как мирное освоение земель, и что сама традиционная американская история стала политическим нарративом (Limerick 1987).

Эта концепция работает в обе стороны.

Она противоречит утешительным версиям как американской, так и местной истории.

Во что обошлось закрытие рубежа, и что это дало

Американский рубеж закрылся. Он породил страну, управляемую единым правовым порядком, и цену за это заплатили люди, практически не имевшие политического голоса. Среди прочих методов, этот правовой порядок был установлен с помощью выселения, создания резерваций и уничтожения традиционной экономики коренных народов. Никто не предлагает повторять эту историю, и никто не утверждает всерьез, что Израиль пытается сделать нечто подобное.

Но американский опыт демонстрирует более простое решение.

Рубежи не остаются таковыми навсегда. Рано или поздно слоеный пирог юрисдикций исчезает. Побеждает одна правовая система. Геодезическая съемка завершается. Карты перестают меняться.

Западный берег, судя по всему, всё сильнее движется именно в этом направлении. Инструменты здесь иные. Регистрация прав вместо закона о фермах и участках. Административное право вместо кавалерии. Дороги, разрешения и юрисдикция вместо земельных кадастровых бюро и железных дорог. Возможно, менее драматично. Но почти наверняка - куда более долговечно.

Но история оставляет один вопрос без ответа.

Каждый рубеж, который я изучал, в конечном счете приводил к одному из трех исходов:

1. Местное население становилось полноправным участником суверенного политического строя.
2. Местное население оставалось внутри этого строя, но без равных политических прав.
3. Или же местное население уходило.

Американский рубеж породил все эти три варианта - в разных местах и в разное время.

Израильтяне, с которыми мы встречались, понимают эту дилемму куда лучше многих американцев, пишущих на эту тему. После 7 октября аргументы безопасности в пользу контроля над Иорданской долиной и центральным нагорьем не выглядят ни абстрактными, ни сложными для понимания. Но чего я не услышал ни от кого из них - так это убедительного описания конечного политического режима, позволившего бы избежать той арифметики, которую предъявляет история.

И это проблема не только Израиля. С ней рано или поздно сталкивается любой закрывающийся рубеж.

История прекрасно объясняет, как закрываются рубежи. Но она не в состоянии объяснить, каким образом демократическое государство может совместить закрытие рубежа с наличием постоянного населения, не имеющего полноправного гражданства.

Это и есть тот самый вопрос, на который не в состоянии ответить аналогия с рубежом.

Перевод: Л.Ш.	Источник
Опубликовано в блоге "Трансляриум"